Аркадий и Борис Стругацкие

Карта страницы
   Поиск
Творчество:
          Книги
          
Переводы
          Аудио
          Суета
Публицистика:
          Off-line интервью
          Публицистика АБС
          Критика
          Группа "Людены"
          Конкурсы
          ВЕБ-форум
          Гостевая книга
Видеоряд:
          Фотографии
          Иллюстрации
          Обложки
          Экранизации
Справочник:
          Жизнь и творчество
          Аркадий Стругацкий
          Борис Стругацкий
          АБС-Метамир
          Библиография
          АБС в Интернете
          Голосования
          Большое спасибо
          Награды

КНИГИ

 

 

ЖИДЫ ГОРОДА ПИТЕРА,
или НЕВЕСЕЛЫЕ БЕСЕДЫ ПРИ СВЕЧАХ

Комедия в двух действиях

 

Назвать деспота деспотом всегда было опасно. А в наши дни настолько же опасно назвать рабов рабами.

Р. Акутагава

 

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

 

К и р с а н о в  Станислав Александрович, 58 лет.

З о я   С е р г е е в н а  – его жена, 54 года.

А л е к с а н д р  – их старший сын, 30 лет.

С е р г е й  – их младший сын, 22 года.

П и н с к и й  Александр Рувимович – старый друг, 58 лет.

Б а з а р и н  Олег Кузьмич – добрый знакомый, 55 лет.

А р т у р  – друг Сергея, 22 года.

Е г о р ы ч  – сантехник, 50 лет.

Ч е р н ы й   Ч е л о в е к.

 

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

 

Гостиная-кабинет в квартире профессора Кирсанова. Прямо – большие окна, задернутые шторами. Между ними – старинной работы стол-бюро с многочисленными выдвижными ящичками. На столе – раскрытая пишущая машинка, стопки бумаг, папки, несколько мощных словарей, беспорядок.

Посредине комнаты – овальный стол, – скатерть, электрический самовар, чашки, сахарница, ваза с печеньем. Слева, боком к зрителям, установлен огромный телевизор. За чаем сидят и смотрят заседание Верховного Совета:

хозяин дома профессор Станислав Александрович  К и р с а н о в, рослый, склонный к полноте, украшенный кудрявой русой шевелюрой и бородищей, с подчеркнуто-величавыми манерами потомственного барина, в коричневой домашней толстовке и спортивных брюках с олимпийским кантом;

супруга его, З о я   С е р г е е в н а, маленькая, худощавая, гладко причесанная, с заметной сединой, нрава тихого и спокойного, очень аккуратная и изящная (в далекой молодости – балерина), – она в строгом темном платье, на плечах – цветастая цыганская шаль;

их сосед по лестничной площадке и приятель дома Олег Кузьмич  Б а з а р и н, толстый, добродушнейшего вида, плешивый, по сторонам плеши – серебристый генеральский бобрик, много и охотно двигает руками, когда говорит – для убедительности, когда слушает – в знак внимания, одет совершенно по-домашнему – в затрапезной куртке с фигурными заплатами на локтях, в затрапезных же зеленых брючках и в больших войлочных туфлях.

Из телевизора доносится: «Итак, товарищи... Теперь нам надо посоветоваться... Вы хотите выступить? Пожалуйста... Третий микрофон включите...»

 

К и р с а н о в. Опять эта харя выперлась! Терпеть его не могу...

Б а з а р и н. Бывают и похуже... Зоя Сергеевна, накапайте мне еще чашечку, если можно...

З о я   С е р г е е в н а  (наливая чай). Вам покрепче?

Б а з а р и н. Не надо покрепче, не надо, ночь на дворе...

К и р с а н о в  (с отвращением). Нет, но до чего же мерзопакостная рожа! Ведь в какой-нибудь Португалии его из-за одной только этой рожи никогда бы в парламент не выбрали!

 

Разговор этот идет на фоне телевизионного голоса – рявкающего, взрыкивающего, митингового: «Я говорю здесь от имени народа... Четверть миллиона избирателей... И никто здесь не позволит, чтобы бесчестные дельцы наживались, в то время как трудящиеся едва сводят концы с концами...» Голос Нишанова: «То есть я вас так понимаю, что вы предлагаете голосовать сразу? Очень хорошо. Других предложений нет? Включите режим регистрации, пожалуйста...»

 

К и р с а н о в. Сейчас ведь проголосуют, ей-богу.

З о я   С е р г е е в н а. А это с самого начала было ясно. Неужели ты сомневался?

К и р с а н о в. Я не сомневался. Но когда я вижу, что они сейчас проголосуют растратить шестнадцать миллиардов только для того, чтобы неведомый нам Сортир Сортирыч получил возможность за мой счет ежемесячно ездить в Италию... и даже не сам Сортир Сортирыч, а его зять-внук-племянник... Только для этого заключается контракт века, который по сю сторону никому решительно, кроме Сортир Сортирыча, не нужен... загадят территорию величиной с Бенилюкс... отравят двадцать четыре реки... завоняют всю Среднерусскую возвышенность... Но зато племянник Сортир Сортирыча на совершенно законном основании сможет теперь поехать за бугор и купить там себе «тойоту»...

 

И в этот момент в квартире гаснет свет.

 

К и р с а н о в. Что за черт! Опять?

Б а з а р и н  (уверенно). Пробки перегорели. Говорил я вам, что не надо этот подозрительный самовар включать...

К и р с а н о в. Да при чем здесь самовар?.. Подождите, я сейчас пойду посмотрю... Ч-черт, понаставили стульев...

З о я   С е р г е е в н а. Нет, это не пробки перегорели. Это опять у нас фаза пропала.

Б а з а р и н  (с недоумением). Куда пропала? Фаза? Какая фаза?

 

Слышны какие-то шумы и неясные голоса с лестницы (из-за кулис справа), голос Кирсанова: «А в том крыле? Что?.. Понятно... Ну и что мы теперь будем делать?..» Базарин, подобравшись в темноте к окну, отдергивает штору. За окном падает крупный снег, там очень светло: отсветы уличных фонарей, низкое светлое небо, в огромном доме напротив – множество разноцветно освещенных окон.

 

К и р с а н о в  (появляется из прихожей справа). Поздравляю! По всей лестнице света нет. И по всему дому, кажется...

З о я   С е р г е е в н а. Ну, по крайней мере, не так обидно. Фаза опять пропала?

К и р с а н о в. Она, подлая... (Подходит к окну.) Живут же люди, горюшка не знают! (Зое Сергеевне.) Лапа, а где у нас были свечки?

З о я   С е р г е е в н а. По-моему, мы их на дачу увезли...

К и р с а н о в. Ну вот! За каким же дьяволом? Это просто поразительно – никогда в доме ни черта не найдешь, когда надо!..

Б а з а р и н. Станислав, побойся бога. Зачем тебе сейчас свечи? Второй час уже, спать пора... (Спохватывается.) Тьфу ты, в самом деле! У меня же в холодильнике суп, на три дня сварено. И голубцы! Теперь, конечно, все прокиснет...

З о я   С е р г е е в н а. Ничего у вас не прокиснет, Олег Кузьмич, вынесите на балкон, и все дела.

К и р с а н о в  (от бюро, с торжеством). Вот они! Видала? Вот они, голубчики... (Передразнивает.) «На дачу, на дачу...»

З о я   С е р г е е в н а. Ой, а где же они были?

К и р с а н о в. В бюро они у меня были. В бюро! Очень хорошее место для свечей. Интересно, как бы ты без меня существовала в этом мире?.. Где спички?

З о я   С е р г е е в н а. А в бюро их у тебя нет? Замечательное место для спичек...

К и р с а н о в  (укрепляет свечи в канделябрах на бюро и расставляет по столу). Ладно, ладно, лапа, сходи на кухню, все равно стоишь...

Б а з а р и н  (чиркает спичкой, свечи загораются одна за другой). Да на кой ляд вам это понадобилось, в самом деле? Спать давно пора...

К и р с а н о в. Ну куда тебе спать, ты же сейчас человек одинокий и даже в значительной степени холостой... Сиди, пей чай, наслаждайся беседой с умными людьми...

 

Из-за кулис справа появляется длинная черная фигура – рослый человек в блестящем мокром плаще до пят с мокрым блестящим капюшоном.

 

Ч е р н ы й   Ч е л о в е к  (зычно). Гражданин Кирсанов?

К и р с а н о в  (ошеломленно). Да... Я...

Ч е р н ы й   Ч е л о в е к. Станислав Александрович?

К и р с а н о в. Да! А в чем дело? Как вы сюда попали?

Ч е р н ы й   Ч е л о в е к  (зычно). Спецкомендатура Эс А! (Обыкновенным голосом.) У вас дверь приоткрыта, а звонок не работает. Паспорт ваш, будьте добры...

К и р с а н о в. Какая еще комендатура? (Достает из бюро паспорт и протягивает Черному Человеку.) Какая может быть сейчас комендатура? Ночь на дворе!

 

Черный Человек берет паспорт, и тотчас же во лбу у него загорается электрический фонарь наподобие шахтерского. Внимательно перелистав паспорт, он молча возвращает его Кирсанову, а сам распахивает большой черный дипломат и, держа на весу, некоторое время роется в нем.

Ч е р н ы й   Ч е л о в е к. Распишитесь... Вот здесь...

К и р с а н о в  (расписываясь). А в чем, собственно, дело? Вы можете толком мне объяснить – что, куда, откуда? Войну, что ли, объявили?

Ч е р н ы й   Ч е л о в е к  (вручает Кирсанову какую-то бумажку). Получите.

К и р с а н о в  (смотрит в бумажку, но ничего не видит, света не хватает). Я ничего здесь не вижу! В чем дело? Вы что – объяснить не можете по-человечески?

Ч е р н ы й   Ч е л о в е к. Там все сказано. Будьте здоровы.

 

Фонарик его гаснет, а сам он как бы растворяется во тьме.

 

Б а з а р и н. Ну и дела!

К и р с а н о в  (раздраженно). Не вижу ни черта... Зоя! Где мои очки?

З о я   С е р г е е в н а. Дай сюда... (Отбирает у мужа бумажку и читает вслух.) «Богачи города Питера!..»

Б а з а р и н  и  К и р с а н о в  (одновременно). Что-о?

З о я   С е р г е е в н а  (после паузы). «Богачи города Питера! Все богачи города Питера и окрестностей должны явиться сегодня, двенадцатого января, к восьми часам утра на площадь перед СКК имени Ленина. Иметь с собой документы, сберегательные книжки и одну смену белья. Наличные деньги, драгоценности и валюту оставить дома в отдельном пакете с надлежащей описью. Богачи, не подчинившиеся данному распоряжению, будут репрессированы. Лица, самовольно проникшие в оставленные богачами квартиры, будут репрессированы на месте. Председатель-комендант спецкомендатуры Эс А»... Подписи нет, какая-то печать. Господи, что это значит?

Б а з а р и н. Это значит, что документы надо сразу же спрашивать, вот что! Извините... (Осторожно берет бумажку из рук Зои Сергеевны.) Печать!.. Я вам такую печать из школьной резинки за десять минут сварганю... (Переворачивает бумажку.) Так... Кирсанову Станиславу Александровичу... адрес... Правильный адрес... Ну и как прикажете это понимать?

К и р с а н о в  (нервно). Дай сюда... (Он уже нашел и нацепил очки.) Не понимаю, что это может означать – Эс А? Советская Армия?

Б а з а р и н. Социалистическая Антарктида... Судорожная Аккредитация... Чушь это все собачья, и больше ничего! Двери надо за собой запирать как следует. Интересно, Зоя Сергеевна, как там ваша шубка в передней поживает? Я у вас там, помнится, шубку видел...

 

Зоя Сергеевна, подхватившись, выходит в прихожую.

 

К и р с а н о в  (озаренно). Эс А – это Штурмабтайлунг!

Б а з а р и н  (непонимающе). Ну?

К и р с а н о в. Штурмовые отряды! Эс А. Ну, помнишь – у Гитлера?

Б а з а р и н. При чем здесь Гитлер? Какой может быть Гитлер в наше время?

З о я   С е р г е е в н а  (возвратившись). Шуба цела... И вообще все как будто цело... Нет, это был никакой не жулик...

Б а з а р и н. А кто же тогда?

З о я   С е р г е е в н а. Откуда мне знать? А только это был не жулик и не шутник. Может быть, военный... или милиция... или органы...

Б а з а р и н. Удивительно знакомая рожа лица! Станислав, а? Тебе не показалось? По-моему, у тебя аспирант такой есть... как его... Моргунов... Моргачев... Ну, на Новый год у вас был, длинный такой, сутулый... Зоя Сергеевна!

 

Кирсанов, ничего не слыша, читает и перечитывает повестку, сдвинув к себе все канделябры.

 

К и р с а н о в. Какой я им богач! Что они – совсем уже с ума посходили? Нашли богача, понимаете ли. Драгоценности им подавай... Валюту... Идиоты!

Б а з а р и н. Ты что? Серьезно все это воспринимаешь?

К и р с а н о в. Замечательно интересное кино! А как ты мне еще прикажешь все это воспринимать? Является посреди ночи какой-то гестаповец, вручает, понимаете ли, повестку... явиться, понимаете ли, со сменой белья... Послушай, дай-ка я радио включу.

 

Он подбегает к бюро и включает репродуктор. Комната оглашается сухим мертвенным стуком метронома.

 

К и р с а н о в. Ну вот, пожалуйста! А это как прикажете понимать?

Б а з а р и н. А что тут такого? Два часа ночи.

К и р с а н о в. Ну и что же, что два часа ночи? Где это ты слышал, чтобы метроном по радио передавали в мирное время?

Б а з а р и н. А что, разве не полагается? Я, честно говоря, трансляцию и не включаю никогда...

К и р с а н о в. Я, честно говоря, тоже никогда не включаю... Может быть, так оно и должно быть, но, когда я эту хренацию слышу, я сразу же блокаду вспоминаю... Ну его к черту! (Выключает репродуктор.) Испортили все-таки настроение, подонки... Так хорошо сидели...

Б а з а р и н. Зоя Сергеевна, можно, я еще одну штучку выкурю?

З о я   С е р г е е в н а  (рассеянно). Курите.

К и р с а н о в. Дай-ка и мне, пожалуй, тоже...

Б а з а р и н  (укоризненно). Станислав!

К и р с а н о в. Ничего, ничего, давай... Сегодня можно. Гляди, как руки трясутся, смех и грех, ей-богу!

Б а з а р и н. Ты бы лучше корвалола выпил, чем закуривать.

К и р с а н о в  (закуривает от свечи). Нет, но как тебе это нравится! Богача отыскали!.. Только ты мне не говори, что это чьи-то шутки. За такие шутки сажать надо! За такие шутки я бы...

З о я   С е р г е е в н а  (прерывает его). Позвони Сенатору.

К и р с а н о в. Что?

З о я   С е р г е е в н а. Позвони Евдокимову.

К и р с а н о в. Да ты что – сдурела? Лапочка!

З о я   С е р г е е в н а. Позвони Сенатору, я тебя прошу.

К и р с а н о в  (тыча пальцем в сторону телевизора). Он же на сессии сейчас сидит!

З о я   С е р г е е в н а. Он должен был сегодня прилететь, мне Анюта говорила. Позвони, прошу тебя!

К и р с а н о в  (нервно). И не подумаю. Стану я среди ночи беспокоить человека из-за какой-то дурацкой ерунды!

Б а з а р и н. Да, Зоя Сергеевна, тут вы, знаете ли... В самом деле – неловко. Конечно, это очень удобно – иметь среди своих добрых знакомых члена Верховного Совета, но согласитесь, что это все-таки не тот случай...

З о я   С е р г е е в н а. Откуда вы знаете, какой это случай?

Б а з а р и н. Н-ну... Как вам сказать... Лично я не могу к этому серьезно относиться, как хотите. И вам не советую.

К и р с а н о в. Главное, что я ему скажу, ты подумала? (Язвительно.) «Богачи города Питера!» Да он пошлет меня к чертовой матушке и будет прав. Если уж звонить, то тогда в милицию. Там, по крайней мере, хоть дежурный не спит. Во всяком случае, не должен спать, раз он за это деньги получает...

Б а з а р и н  (решительно). Никуда звонить не надо. Совершенно очевидно, что это чей-то дурацкий розыгрыш. Сегодня же старый Новый год, вот и развлекаются какие-то кретины!

З о я   С е р г е е в н а  (тихо). Старый Новый год завтра.

К и р с а н о в  (он снова внимательно изучает повестку). Это рэкетиры какие-нибудь! Знаете, что у них здесь на печати написано? «Социальная ассенизация»! Идиоты! И рассчитывают на полнейших идиотов!.. Кстати, что это такое – СКК имени Ленина?

Б а з а р и н. Спортивно-концертный комплекс. Это где-то на юге, возле Парка Победы.

К и р с а н о в. Ну вот! Оставлю им все на столе, а сам поскачу с бельем на другой конец города...

Б а з а р и н  (с большим сомнением). М-да, это вполне возможно. Только, по-моему, он очень похож на твоего Моргачева...

К и р с а н о в. На какого Моргачева?

Б а з а р и н. Ну на Моргунова... На аспиранта твоего, как его там...

К и р с а н о в. Ты, кажется, всерьез полагаешь, будто я уже не способен узнать собственного аспиранта?

Б а з а р и н. Извини, но я ничего не полагаю. Я только тебе говорю, что он очень похож...

К и р с а н о в. У меня нет такого аспиранта. Это не мой аспирант. Это вообще не аспирант. Это либо жулик, черт его подери, либо идиотский шутник!

Б а з а р и н  (кротко). Ну извини, я вовсе не хотел тебя обидеть. Я тоже считаю, что это идиотская шутка и что нам всем надо успокоиться. Зоя Сергеевна, я вас умоляю: успокойтесь и не берите в голову. Хотите, я чайник пойду поставлю? Газ, я надеюсь, еще не выключили?..

 

В прихожей хлопает дверь, и в комнате появляется Александр Рувимович  П и н с к и й. Это длинный, невообразимо тощий человек, долговолосый, взлохмаченный, с огромным горбатым носом и с неухоженной бороденкой. Он старый друг семьи Кирсановых, живет двумя этажами выше по той же лестнице, поэтому он в пижаме и тапочках, а поверх пижамы – в некогда роскошном восточном халате. В руке у него листок бумаги.

 

П и н с к и й  (возбужденно). Слава богу, вы не спите... Как вам это понравится? (Он швыряет бумажку на стол.) По-моему, это уже переходит все пределы!

 

К бумажке тянутся все трое, но быстрее всех оказывается Зоя Сергеевна.

 

З о я   С е р г е е в н а  (читает высоким ненатуральным голосом). «Жиды города Питера!..» Что это такое?

П и н с к и й. Читай, читай, дальше там еще интереснее.

К и р с а н о в  (отбирает у жены листок). Позволь. Дай мне. (Читает.) «Жиды...» Так. «Все жиды города Питера и окрестностей должны явиться сегодня, двенадцатого января, к восьми часам утра на стадион «Локомотив». Иметь с собой документы, а именно: свидетельство о рождении, паспорт, расчетные и абонементные книжки по оплате коммунальных услуг. Все ценности, как-то: меха, наличные деньги, сберегательные книжки, валюту, драгоценности и украшения, а также коллекции – оставить дома в надлежащем порядке. Жиды, не подчинившиеся данному распоряжению, подлежат заслуженному наказанию...» Так. Тут у них что-то зачеркнуто... А, понятно. «Лица, самовольно проникшие в оставленные квартиры, будут наказаны...» Но это как раз вычеркнуто. То есть в оставленные квартиры проникать можно... Ну и, конечно, председатель-комендант-ассенизатор. Подписи опять нет, а печать есть. Та же самая...

П и н с к и й  (кипя). Ну что – узнаете? Что вы на меня вытаращились? Неужели не узнаете? Олег Кузьмич, вы же у нас в некотором роде историк, вы же у нас специалист по межнациональным отношениям!.. Вижу, что ни хрена вы не узнаёте и не помните ни хрена. В сорок первом году в Киеве немцы такое же вот расклеивали по стенам, почти слово в слово... «Жиды города Киева»... А потом – Бабий Яр! Неужели не помните?.. (Торжествующе.) Вот они, наконец, высунулись ослиные уши, хулиганье фашистское, доморощенное! И ведь главное – совершенно уверены, что какой-нибудь еврей обязательно с перепугу попрется к восьми часам, а они там будут на него глазеть и ржать, как жеребцы, и пальцами на него указывать...

З о я   С е р г е е в н а  (Кирсанову). В последний раз тебя прошу. Позвони Евдокимову.

К и р с а н о в. Погоди, лапа. Дай разобраться. (Пинскому.) Откуда у тебя эта бумажка?

П и н с к и й. Да только что принес какой-то гад. Наглец хладнокровный, еще расписаться заставил. Откуда я мог знать, что он мне подсовывает? Я думал, это из военкомата. Он ведь, подлец, представился: «Спецкомендатура»...

К и р с а н о в. Рослый такой парень, в черном плаще?

П и н с к и й. Ну!

К и р с а н о в. И фонарь во лбу?

П и н с к и й. Да! А ты откуда...

К и р с а н о в  (сует ему в руку свою повестку). На, почитай.

П и н с к и й. Зачем?

К и р с а н о в. Читай, читай, увидишь.

Б а з а р и н. Так-так-так. Это уже серьезно.

К и р с а н о в  (ехидно). А чего тут серьезного? Ну, ходят мои аспиранты, ну, разносят шутливые повестки...

Б а з а р и н. Перестань. Может быть, и в самом деле позвонить Евдокимову?

К и р с а н о в. Но я же не знаю, что ему говорить! Как это все расскажешь? Свежему человеку... в третьем часу ночи...

П и н с к и й  (прочитав кирсановскую повестку). Что за чертовщина! Откуда это у тебя?

К и р с а н о в. Спецкомендатура социальной ассенизации. Здоровенный громила с кейсом и с шахтерским фонарем между глаз.

П и н с к и й. Какой же ты, к едрене фене, богач?

К и р с а н о в. Да уж какой есть, извини, если не угодил.

Б а з а р и н. Вот что. Надо немедленно позвонить в милицию и сообщить, что имеют место хулиганские действия со стороны неизвестного лица.

К и р с а н о в  (раздраженно). Подожди. Давай сначала разберемся. Если это хулиганские действия какого-то идиотского лица, тогда звонить совершенно незачем. Ну, дурак, ну, ходит по квартирам и разносит дурацкие повестки. Ну, напугает дюжину дураков вроде нас... Если дело обстоит таким образом, тогда звонить в милицию – сами звоните. Мне уже повестку принесли, меня уже один раз одурачили, и теперь можно спокойно ложиться спать. Вторую не принесут!

Б а з а р и н  (задумчиво). Логично.

К и р с а н о в. А раз логично, тогда давайте ложиться спать. Хватит. Всё.

П и н с к и й  (алчно). Догнать бы сейчас этого жлоба и накидать бы ему пачек, чтобы кровавыми соплями умылся, падло позорное...

К и р с а н о в. Сиди уж, старое дреколье. Да смотри, случайно не пукни, а то развалишься. Догнал он... пачек он накидал...

П и н с к и й. Ничего, ничего, не беспокойся, мне бы его только поймать, а там бы я с ним разобрался, не впервой... Меня ведь, главным образом, что поражает? Меня наглость эта первобытная поражает. Вот они уже по квартирам пошли. Вы понимаете, что это означает? Это означает, что они адрес мой – знают. Спрашивается: откуда? Кто им дал? Зачем? Чувствуете?..

К и р с а н о в. Между прочим, мой адрес они тоже знают...

П и н с к и й  (отмахивается). Да перестань ты! Ты-то здесь при чем? Подумаешь, богачом его обозвали! В первый раз в жизни. Меня жидом всю мою жизнь обзывают! Устно. А теперь вот и письменно начали...

К и р с а н о в. Знаешь, когда в нашей стране человека обзывают богачом, ничего хорошего в этом нет, уверяю тебя. Еще неизвестно, что хуже.

П и н с к и й. Ах, тебе неизвестно, что хуже? Может быть, ты предпочел бы оказаться жидом?

К и р с а н о в. Я бы предпочел, чтобы на меня не наклеивали ярлыков. Никаких.

П и н с к и й. А жид – это вовсе не ярлык. Жид – это имманентное состояние. Перестать быть богачом можно, а жидом – нет.

Б а з а р и н. Да не о том вы говорите, не о том! Оба хуже, вот в чем беда! Так уж у нас сложилось, что миллионы людей это думают. Что еврей, что богач – плохо. Плохо, и все! И мы не имеем права ни в чем винить этих людей. У них есть все основания так думать. Их так воспитали...

К и р с а н о в. Но позволь, в самом деле! Какой же я, к черту, богач?

Б а з а р и н. Да. Ты богач. С точки зрения тети Моти, которая получает семьдесят рублей пенсии, да еще трешку в месяц ей посылает дочка из Сызрани... с точки зрения этой тети Моти, ты – богач! У тебя пять тысяч на книжке, у тебя автомобиль, у тебя дача, у тебя трехкомнатная квартира, у тебя жена может не работать...

К и р с а н о в. Так у тебя, наверное, не пять тысяч, у тебя, может быть, двадцать тысяч на книжке... Я же знаю, что ты на вторую квартиру копишь...

Б а з а р и н. И я богач! И Александр Рувимович богач. Хотя у него «Жигулей» и нет пока...

К и р с а н о в. У меня «Жигули» второй год под брезентом стоят, резину не могу купить ни за какие деньги!..

Б а з а р и н. «Жигулей» у него пока нет, но он зато дочку отправил в Америку, и она ему оттуда подбрасывает... и не трешку в месяц, уж будьте уверены!

П и н с к и й  (рявкает). Я дочку в Америку не отправлял! Это ваш Госконцерт говенный ее туда выжил!

Б а з а р и н. Этого тетя Мотя ничего не знает. И знать не хочет. Она одно знает: всю жизнь вкалывала как проклятая, а сейчас, старуха, по помойкам бутылки собирает.

П и н с к и й. И виноват в этом, конечно, еврей Пинский.

К и р с а н о в. И богач Кирсанов.

Б а з а р и н. Да! Еврей Пинский и богач Кирсанов! Потому что никаких других объяснений у тети Моти нет!..

П и н с к и й. Как это – нет! А куда же смотрит работник политпросвещения товарищ Базарин Олег Кузьмич?

Б а з а р и н  (не слушая). Потому что сначала ей очень хорошо объяснили, что во всем виноваты вредители. Потом ей объяснили, что во всем виноват Гитлер... Да только она не дура. Сорок лет уже нет ни Гитлера, ни вредителей, а жить-то все хуже и хуже... И всю свою жизнь она видит где-нибудь то барина в трехкомнатной квартире с телефоном, то сытого еврея из торговли...

П и н с к и й. А еврея, который в говенном котле всю смену лежит и заклепки хреном выколачивает, – такого еврея она не видела? Так пусть посмотрит! (Тычет себя большим пальцем в грудь.)

Б а з а р и н. Представьте себе – такого еврея она не видела. Потому что, простите меня, Александр Рувимович, такой еврей и в самом деле большая редкость...

К и р с а н о в. Ну ладно, хватит вам, что вы опять сцепились... Не об этом же речь идет. Ей-богу, Олег Кузьмич, ну что ты, в самом деле... Ты что же хочешь мне сказать – сидит где-то какая-то тетя Мотя и сочиняет эти повестки?

П и н с к и й. Не-ет, это не тетя Мотя сочиняет. Это сочиняет сытый, гладкий, вчерашний молодежный вожак, и «Жигули» у него есть, и квартира с телефоном, да только вот бездарный он, к сожалению, серый, как валенок, а потому – убежденный юдофоб... У нас же юдофобия спокон веков – бытовая болезнь вроде парши, ее в любой коммунальной кухне подхватить можно! У нас же этой пакостью каждый второй заражен, а теперь, когда гласность разразилась, вот они и заорали на весь мир о своей парше... Вы, Олег Кузьмич, всегда их, бедненьких, защищаете! Я вас понимаю, сами-то вы выше этого, сами вы все норовите с высоты пролетарского интернационализма проблему обозревать, поэтому у вас всегда и получается, что все кругом бедненькие... даже богатенькие... Мне иногда кажется, Олег Кузьмич, что вы мне просто простить не можете... Это ж надо же, ведь такой был образцово-показательный еврей-котельщик, рыло чумазое, каждое второе слово – мат, подлинное воплощение пролетарского интернационализма, – так нет же, в институты полез, изобретателем заделался, начлабом, дочку в консерваторию пристроил...

Б а з а р и н. Перестаньте, Александр Рувимович! Вы прекрасно знаете, что ничего подобного я не думаю и что ничего подобного я не говорил. Я только одно хотел сказать: что в каждой шутке есть доля истины. Даже в самой дурацкой. Мы вот с вами возмущаемся по поводу этих бумажек, а нам бы не возмущаться надо, а задуматься, потому что солома показывает, куда дует ветер...

 

Пинский хочет ему что-то ответить, но тут Зоя Сергеевна резко поднимается и берет ближайший канделябр.

 

К и р с а н о в  (всполошившись). Лапа, ты куда? (Пинскому и Базарину.) Да заткнитесь вы наконец! Хватит! Что вы опять сцепились, как цепные собаки! (Зое Сергеевне.) Лапа, не уходи, они больше не будут.

З о я   С е р г е е в н а. Три часа уже. Я пойду вещи соберу.

К и р с а н о в. Какие вещи?

З о я   С е р г е е в н а. Я еще сама толком не знаю, надо посмотреть... Что они там глупости пишут – смена белья. Зима на дворе. Носки надо шерстяные обязательно взять, рейтузы теплые...

Б а з а р и н. Позвольте, Зоечка Сергеевна...

З о я   С е р г е е в н а. Тошно мне вас слушать, честное слово. Вы все делаете вид, будто это шутка, будто развлекается кто-то. Будто вы не чувствуете, что это всем нам конец, начало конца...

К и р с а н о в  (беспомощно). Ты что же – серьезно считаешь, что я должен туда идти?

З о я   С е р г е е в н а. Я ничего не считаю. Я знаю только, что идти придется и что ты пойдешь, и я бога молю, чтобы меня пустили с тобой, потому что без меня ты там погибнешь на третий день...

К и р с а н о в. Лапушка, опомнись! Ну что ты такое говоришь? Ведь это же все ерунда! Ну хочешь, я в милицию позвоню? Подожди, я сейчас же позвоню! (Он подскакивает к телефону, торопливо набирает 02.) Алло... Товарищ лейтенант, с вами говорят из дома шестнадцать по Беломорской улице. У нас тут по лестницам ходит какой-то деятель и вручает гражданам хулиганские повестки... (Замолкает, слушает.) Так почему же вы ничего не предпринимаете? (Слушает.) То есть как это так? А кто же, по-вашему, должен этим хулиганством заниматься? Что? (Слушает.) Да, получил... (Слушает.) В каком смысле, простите? (Слушает.) Позвольте, вы что же хотите мне сказать... (Слушает, потом медленным движением опускает трубку и поворачивается к остальным.)

Б а з а р и н. Ну?!

К и р с а н о в. Он говорит: получили предписание – выполняйте...

Б а з а р и н. Та-ак. Этого и следовало ожидать.

К и р с а н о в. Он говорит: это не только у нас в доме, это везде. Милиции это, говорит, не касается.

 

Зоя Сергеевна, не сказав ни слова, уходит из комнаты в спальню, налево.

 

Б а з а р и н. Проклятье. Я тебе тысячу раз говорил, Станислав: не распускай язык! Тебе не двадцать лет. И даже не сорок. В твоем возрасте нельзя быть таким идиотом и горлопаном!

П и н с к и й. Золотые слова! И главное, такие знакомые... Всю жизнь я их слышу. Иногда с добавлением «жидовская морда».

К и р с а н о в. Какой я вам горлопан? Что вы городите?

Б а з а р и н. На митинге Народного фронта ты речи произносил или папа римский? Кто тебя туда тянул? Что они – не обошлись бы без тебя там?..

К и р с а н о в. Так это когда было... А потом, при чем здесь Народный фронт? Ведь я же богач! Богач я! У меня же драгоценности! У меня меха!

П и н с к и й. Э! Э! Не примазывайся! Меха – это у меня.

Б а з а р и н. Вот теперь и я считаю – хватит. Звони Сенатору.

 

Кирсанов молчит, выкапывает из пепельницы окурок, затягивается.

 

К и р с а н о в. Не хочу. Сам звони.

Б а з а р и н. Ну, знаешь ли!.. Как угодно. Только я с ним за одной партой не сидел...

 

И тут за окном, в доме напротив, разом гаснут все оставшиеся еще освещенными окна. И сейчас же гаснут фонари на улице. Остается только светлое низкое небо над крышами. В комнате делается заметно темнее.

 

П и н с к и й  (подбежав к окну). Ого! И в доме десять тоже погасло... Так... И в доме восемь... А вы знаете, панове, во всем квартале, пожалуй, света нет! Знаешь что, Слава, кончай-ка ты выгибать грудь колесом и звони-ка ты своему Евдокимову... если, конечно, он захочет теперь с тобой разговаривать, в чем я вовсе не уверен.

К и р с а н о в. Нет. Я никогда никого ни о чем не просил и просить не намерен. Пусть будет что будет.

П и н с к и й. А кто говорит, чтобы просить? Спросить надо, а не просить...

К и р с а н о в. А что, собственно, спрашивать? Тебе вполне определенно сказано: предписание получили? Выполняйте! Старший лейтенант милиции Ксенофонтов...

 

Из передней доносится стук дверей, топот, приглушенное ржание. Шипящий голос произносит: «Ш-ш-ш! Тихо ты, сундук африканский!..» Щелкает выключатель. «И здесь света нет...» Другой голос отзывается нарочитым баском: «Взлэтаеть... но так – нэвысоко!..» И снова раздается сдавленное ржание. Из прихожей появляется  С е р г е й   К и р с а н о в, младший сын профессора, ладный, сухощавый, среднего роста молодой человек в мокрой кожаной куртке, в «варенках», на голове огромная меховая шапка. И сразу видно, что он основательно навеселе.

 

С е р г е й. О, веселые беседы при свечах! Старшему поколению!.. (Срывает с головы шапку и отвешивает низкий поклон. Говорит через плечо в прихожую.) Заходи смело, они, оказывается, не спят. Причем их тут навалом.

 

Появляется  А р т у р  – тоже ладный, тоже сухощавый, но на голову выше ростом. Одет он примерно так же, но на первый взгляд производит впечатление странное: он негр, и лица его в сумеречном свете почти не видно.

 

А р т у р  (отряхивая о колено свою огромную шапку). Здравствуйте. Извиняюсь за вторжение. Мы почему-то думали, что вы уже спите.

 

С е р г е й  (в прежней шутовской манере). Олег Кузьмич! (Кланяется.) Дядя Шура Пинский! (Кланяется.) Батюшка! (Кланяется.) А это, позвольте вам представить, Артур Петров. Артур Петрович! Мой друг! Вернее, мой боевой соратник. А еще вернее – мой славный подельщик...

К и р с а н о в  (очень неприветливо). Так. Иди-ка ты к себе.

С е р г е й. Незамедлительно! Мы ведь только представиться. Акт вежливости. А где мамуля?

К и р с а н о в. Она занята.

С е р г е й  (Артуру). «А глаза добрые-добрые!..»

 

Оба ржут – довольно неприлично. Из спальни слева появляется Зоя Сергеевна.

 

С е р г е й. О! Мамуля! А мы тут тебя ждем. Закусочки бы, а? Немудрящей какой-нибудь. А то ведь мы усталые, с работы, мороз, транспорт отсутствует, в такси не содют...

З о я   С е р г е е в н а. Хорошо, хорошо, пойдемте.

 

Слегка подталкивая, она вытесняет обоих приятелей в прихожую и выходит за ними.

 

К и р с а н о в  (Пинскому, неприязненно). Вот оно, твое потакание!

П и н с к и й. А в чем, собственно, дело? Парню двадцать лет. Попытайся вспомнить, каким ты сам был в двадцать лет...

К и р с а н о в. В двадцать лет у меня не было денег на выпивку.

П и н с к и й. А у него есть! Потому что он работает! Ты в двадцать лет был маменькин сынок, а он работяга. И работа у него, между прочим, достаточно поганая. Ты бы в такой цех не пошел, носом бы закрутил...

К и р с а н о в. Цех! Ты еще мне скажи – промышленный гигант! Кооперативная, понимаешь, забегаловка на три станка...

П и н с к и й. Ну, конечно! Ну, разумеется! Ведь наши дети могут подвизаться только на великих стройках! Все-таки ты, Станислав, иногда бываешь поразительно туп. Воистину, профессор – это всегда профессор...

Б а з а р и н. Мне другое не нравится. Что это за манера такая – водить в дом иностранцев! Нашел время...

П и н с к и й. Э, у них – свое время. А на наше время они поплевывают. И правильно делают...

К и р с а н о в. Боже мой, какое счастье, что электричества нет! Ведь он, едва только приходит, как сейчас же включает этот свой громоподобный агрегат... эту свою лесопилку!.. Особенно когда поддатый...

 

И тут же, словно по заказу, взрывается оглушительная музыка. Словно заработала вдруг гигантская циркульная пила. Впрочем, некая милосердная рука тотчас сводит этот рев почти на нет. Все трое смеются, даже Кирсанов.

 

П и н с к и й. У него же портативный есть, на батарейках!

К и р с а н о в  (Базарину). Да, Кузьмич, оставляем мы тебе команду не в добром порядке.

Б а з а р и н. Ты что, собственно, имеешь в виду?

К и р с а н о в. А то я имею в виду, что меня вот забирают, Шурку забирают, и остается мой оболтус, хочешь ты этого или не хочешь, у тебя на шее.

Б а з а р и н. Перестань. Никуда вас особенно не забирают... и потом позволь напомнить тебе, у Сергея же еще Александр остается. Как-никак старший брат...

К и р с а н о в. Александр... Александра тоже придется тебе тянуть. Если уж на то пошло, то скорее уж Сережка не пропадет – он в этом мире как рыба в воде. А вот Александра тебе придется тащить на себе. И двух его детей. И двух его бывших жен. И третью жену, между прочим. У меня, честно говоря, такое впечатление, что там уже третья намечается...

П и н с к и й. Да, Олег Кузьмич, вы еще сто раз пожалеете, что сами повестки не получили. Представляете? «Словоблуды города Питера!» И – никаких вам хлопот с чужими детьми...

 

Вбегает  С е р г е й.

 

С е р г е й. Пардон, пардон и еще раз пардон! Пап, мамуля сказала, что у тебя свечки лишние найдутся. Дай парочку, не пожалей для любимого сына!

К и р с а н о в  (роясь в бюро). Обязательно надо перед приходом домой надраться...

С е р г е й. Да кто надрался-то? Пивка выпили, и все.

К и р с а н о в. Тысячу раз просил не являться домой в пьяном виде!.. Кто этот негр, откуда взялся? Зачем таскаешь в дом иностранцев?

С е р г е й. Да какой же он иностранец? Петров, Артур Петрович, наш простой советский человек. Мы с ним под Мурманском служили. Я ведь тебе рассказывал. Он же меня в эту фирму пристроил...

Б а з а р и н. А почему он тогда такой черный?

С е р г е й. А потому, что у него папан – замбийский бизнесмен. Он тут у нас учился. В Лумумбе. А потом, натурально, уехал – удалился под сень струй.

Б а з а р и н. Ах вот оно как. То есть он, получается, замбиец...

С е р г е й. Ну, положим, не замбиец, а га...

Б а з а р и н. Что? В каком смысле – га? Не понимаю.

С е р г е й. Объясняю. Папан у него из племени га. Есть такое племя у них в Замбии. Га. Но на самом деле Артур, конечно, никакой не га, а самый обыкновенный русский.

Б а з а р и н  (глубокомысленно). Ну да, разумеется, поскольку мать у него русская, то вполне можно считать...

С е р г е й. Мать у него не русская. Мать у него вепска.

П и н с к и й  (страшно заинтересовавшись). Кто, кто у него мать?

С е р г е й. Вепска. Ну, карелка!.. Ну я не знаю, как вам еще объяснить. Народ у нас есть такой – вепсы...

К и р с а н о в. Ладно. Бери свечи и удались с глаз долой.

С е р г е й. Слушаюсь, ваше превосходительство! Премного благодарны, ваше высокопревосходительство! (Уходит.)

Б а з а р и н. Ну и поколение мы вырастили, господи ты боже мой!

П и н с к и й. Да уж. С чистотой расы дело у них обстоит из рук вон плохо. По-моему, все они русофобы.

Б а з а р и н. Ах да перестаньте вы, Александр Рувимович! Вы же прекрасно понимаете, что я имею в виду. Нельзя жить без идеалов. Нельзя жить без авторитетов. Нельзя жить только для себя. А они живут так, будто кроме них никого на свете нет...

К и р с а н о в. Жестоки они – вот что меня пугает больше всего. Живодеры какие-то безжалостные... Во всяком случае, так мне иногда кажется... Без морали. Ногой – в голову. Лежачего. Не понимаю...

П и н с к и й. Не понимаешь... Мало ли чего ты не понимаешь. А понимаешь ты, например, почему они при всей своей жестокости так любят детей?

К и р с а н о в. Не замечал.

П и н с к и й. И напрасно. Они их любят удивительно нежно и... не знаю, как сказать... бескорыстно, что ли! Любят трогать их, тискать, возиться с ними любят. Радуются, что у них есть дети... Это совершенно естественно, но согласись, что у нашего поколения все это было не так... А то, что ты их не понимаешь... так ведь и они тебя не понимают.

К и р с а н о в. Не собираюсь я с тобой спорить, я только вот что хочу сказать: я не огорчаюсь, если люди не понимают меня, но мне становится очень неуютно, когда я не понимаю людей. Особенно своих детей.

 

Пауза.

 

П и н с к и й  (ни с того ни с сего). Был бы я помоложе, взял бы сейчас ноги в руки, только бы меня здесь и видели. Вынырнул бы где-нибудь в Салехарде, нанялся бы механиком в гараж, и хрен вам в зубы...

К и р с а н о в. Ну да – без паспорта, без документов. Всю жизнь скрывайся, как беглый каторжник...

П и н с к и й. Да что ты понимаешь в документах, профессор? Тебе какой документ нужен? Давай пять сотен, завтра принесу.

 

Пауза.

 

К и р с а н о в. Ноги в руки тебе надо было в прошлом году брать. Сидел бы сейчас в Сан-Франциско – и кум королю!

П и н с к и й. Нет уж, извини. Я всегда тебе это говорил и сейчас скажу. Они меня отсюда не выдавят, это моя страна. В самом крайнем случае – наша общая, но уж никак не ихняя. У меня здесь все. Мать моя здесь лежит, Маша моя здесь лежит, отца моего здесь расстреляли, а не в Сан-Франциско... Я, дорогой мой, это кино намерен досмотреть до конца! Другое дело – голову под топор подставлять, конечно, нет охоты. Вот я и говорю: молодость бы мне. Годиков ну хотя бы пятнадцать скинуть... дюжину хотя бы...

 

Звонит телефон. Все вздрагивают и смотрят на аппарат. Затем Кирсанов торопливо хватает трубку.

 

К и р с а н о в. Да!.. Это я... Ну? (Слушает.) А что случилось? (Слушает.) Ты мне скажи, дети в порядке?.. Ну, спускайся, конечно... (Вешает трубку.) Это Санька. У него какой-то нетелефонный разговор. Посреди ночи. (Замечает, что в дверях стоит Зоя Сергеевна.) Это Санька звонил, лапонька. С детьми все в порядке, но есть какой-то нетелефонный разговор. Сейчас он спустится.

З о я   С е р г е е в н а. Повестку получил.

К и р с а н о в  (ошеломленно). Откуда ты взяла?

 

Зоя Сергеевна, не отвечая, подходит к столу и протягивает что-то Кирсанову.

 

З о я   С е р г е е в н а. На, прими нитронг.

К и р с а н о в. Чего это ради? Я нормально себя чувствую. (Кладет таблетку на язык, запивает из чашки.) Я совершенно спокоен. И тебе советую.

 

Входит  А л е к с а н д р   К и р с а н о в , старший сын. Такой же, как отец, рослый, рыхловатый, русокудрявый, но без бороды и без какого-либо апломба. Живет он на последнем этаже по этой же лестнице. Видимо, только что разбужен – лицо помятое, волосы всклокочены, он в пижаме, в руке его листок бумаги.

 

А л е к с а н д р. Папа, я ничего не понимаю! Посмотри, что мне принесли. (Протягивает отцу листок. Базарину и Пинскому.) Здравствуйте.

 

Зоя Сергеевна со словами «дай сюда» перехватывает листок и склоняется у свечки. Все молчат. Зоя Сергеевна читает, потом молча возвращает листок мужу, а сама садится у стола и роняет лицо в ладони.

 

К и р с а н о в. (плачущим голосом). Ну что же это за мерзость, в самом деле! «Распутники города Питера...» Ну как вам это нравится?

Б а з а р и н. Распутники?!

К и р с а н о в. «Распутники города Питера! Явиться к восьми утра на стадион «Красная Заря»...»

А л е к с а н д р  (ноет). Я не понимаю, как я это должен понимать... Я сначала подумал, что это розыгрыш какой-то... Но ведь приходил настоящий посыльный в какой-то черной форме... расписаться потребовал...

З о я   С е р г е е в н а  (не отнимая рук от лица). Дети проснулись?

А л е к с а н д р. Да нет, они спят. И потом, там у меня... В общем, там есть человек... Папа, ты что, считаешь, что это серьезно?

П и н с к и й. Понимаешь, Саня, мы с папой тоже такие повестки получили. Во всяком случае, похожие.

А л е к с а н д р. Да? Ну, и что теперь надо делать? Идти туда надо, что ли? За что? Папа, ты бы позвонил кому-нибудь...

К и р с а н о в. Кому?

А л е к с а н д р. Ну я не знаю, у тебя же полно знакомых высокопоставленных... Объясни им, что у меня двое детей, не могу же я их бросить, в самом деле... Как же это можно? Что у нас сейчас – тридцать седьмой год? Тогда – враги народа, а тут вот распутником объявили ни с того ни с сего... Какой я им распутник? У меня двое детей маленьких! Пап, ну позвони хотя бы ректору! Он же все-таки член бюро горкома...

П и н с к и й. Саня, сядь. Вот выпей чаю. Он остыл, но это ничего, хороший чай, крепкий... Не унижайся. Не унижайся, пожалуйста. И отца не заставляй унижаться. Они ведь только этого и хотят – чтобы мы перед ними на колени встали. Им ведь мало, чтобы мы им просто подчинялись, им еще надо, чтобы мы у них сапоги лизали...

А л е к с а н д р. Так ведь надо что-то делать, дядя Шура... Может быть, это ошибка какая-нибудь вышла... Может, можно как-то договориться. В крайнем случае отсрочку какую-нибудь получить... Ну позвони, пап!

З о я   С е р г е е в н а. У тебя там Галина сейчас?

А л е к с а н д р  (расстроенно). Да.

З о я   С е р г е е в н а. Она завтра сможет побыть с детьми?

А л е к с а н д р. Откуда я знаю? Сможет, наверное...

З о я   С е р г е е в н а  (поднимается). Пойдем со мной, я тебе дубленку отдам.

А л е к с а н д р. Зачем? Какую еще дубленку?

З о я   С е р г е е в н а. Твою. На которой я пуговицы перешила. (Направляется к двери в спальню.)

П и н с к и й. Не надо ему дубленку. Отберут у него эту дубленку в первый же день.

А л е к с а н д р  (безвольно следуя за матерью). Да кому она нужна, старая, облезлая... Папа, ты пока позвони... Ну надо же что-то делать... (Уходит.)

К и р с а н о в. Мерзость... Мерзость!!! Ну хорошо, не угодили вам, не потрафили – посадите в тюрьму, к стенке поставьте, но ведь этого вам всегда мало! Надо сначала в лицо наплевать, вымазать калом, в грязи вывалять! Перед всем честным народом – обгадить, опозорить, в парию обратить! «Богач»! «Распутник»! Это Санька-то мой – распутник! Да он же ни с какой бабой в постель лечь не может без штампа в паспорте, для него же половой акт – это таинство, освященное законом, а иначе – порок, срам, грех! Нет, он, видите ли, распутник... Ну какая же все-таки подлая страна! Ведь силища же огромная, ни с чем не сравнимая, из любого человека может сделать мокрое пятно, из целого народа может сделать мокрое пятно!.. Но почему же обязательно не просто, не прямо, а с каким-нибудь подлым вывертом?..

Б а з а р и н. Станислав, прекрати.

К и р с а н о в. Нет уж, я скажу. Я и тебе скажу, и завтра им все это скажу! Ведь я чего-нибудь вроде этого ждал. Мы все этого ждали. «Товарищ, знай, пройдет она, эпоха безудержной гласности, и Комитет госбезопасности припомнит наши имена!..» Прекрасно знали! Что не может у нас быть все путем, обязательно опять начнут врать, играть мускулами, ставить по стойке «смирно»! Но вот такого! Презрения этого... унижения!.. Я давно пытаюсь представить себе, как должен выглядеть человек, отдельный человек, личность, но обладающий теми же свойствами, что наша страна... Вы только подумайте, какой это должен быть омерзительный тип – чванный, лживый, подлый, порочный... без единого проблеска благородства, без капли милосердия...

Б а з а р и н. Перестань сейчас же, я тебе говорю! Как тебе не стыдно? Это уже действительно чистая русофобия!

П и н с к и й. Ах-ах! Ну конечно же – русофобия. Обязательно! Везде же русофобы! Я только теперь понимаю, почему меня в пятидесятом на физфак не приняли! Русофобы! Пронюхали подлецы, что у меня бабушка русская... Стыдитесь, Олег Кузьмич! При чем здесь русофобия? Он же слова дурного про русских не сказал! Зачем же передергивать? И так тошно.

Б а з а р и н. Нет уж, голубчики! Это уж вы не извольте передергивать, Александр Рувимович и Станислав Александрович! Я и без вас все прекрасно понимаю! Точно так же, как и вы, я полагаю, что происходящее недостойно, но я-то считаю, что оно недостойно страны. Не страна у нас недостойная, как вы изволите утверждать, а то, что с нами происходит сейчас, – недостойно нашей страны. Это разные вещи, и путать их не надо. Проще простого – свалить в одну кучу и страну, и всех дураков с негодяями, которые в ней водятся... Я понимаю, мы с вами не в равном положении сейчас. Вы – под ударом, а я как бы выхожу чистенький... Но, уверяю вас, если бы эта молния ударила и в меня тоже, я бы закричал, конечно, потому что больно, потому что обидно, понимаю, но я бы заставил себя задуматься: почему? Почему выбрали именно меня? Может быть, все-таки не зря выбрали? Может быть, я жил как-то неправильно?.. Ведь все наши дураки и негодяи, они же к нам не с неба свалились, они же из нас, из гущи нашей, они глупые, однако нутром своим они всегда выражают именно гущу, ту самую, от которой мы все оторвались, отгородились своими окладами, своей чистенькой работкой, и, когда нам говорят: ну, ты, гад, выйди из строя, на колени! – может быть, не об унижении своем барском думать надо, а о том надо думать, что это наш последний шанс уразуметь, почему мы чужие, и покаяться... Не перед дураками покаяться, которые нас из строя выдернули, а перед строем...

К и р с а н о в. Да каяться-то в чем? В чем каяться? И перед каким таким строем? Перед общественным, что ли?

Б а з а р и н. Я не знаю, в чем ты должен каяться. Это тебе виднее. Я тебе уже говорил, что с определенной точки зрения и ты, и я, и он, мы все – зажравшиеся баре, которые берут много, а отдают мало. Мы привыкли к этому, и нам кажется, что так и должно быть. Мы сами построили себе свой модус вивенди, мы сами построили себе удобную в употреблении мораль... Ты вот защищаешь Саньку, что он у тебя бабник не простой, а законопослушный, но ты пойми, что, с точки зрения тети Моти, он и есть самый настоящий распутник! В тридцать лет – две жены, каждой по ребенку заделал, а теперь пожалуйста – у него еще и какая-то Галина... Ну что это – не распутство?

П и н с к и й. Ну хорошо. Положим, Саньку можно кастрировать, в крайнем случае. А со мной что вы прикажете делать? Тетя Мотя ведь не еврей, а я – еврей, дрянь этакая...

Б а з а р и н. Перестаньте, Александр Рувимович! При чем здесь опять евреи? Вы меня знаете, я не антисемит, но эта ваша манера сводить любую проблему к еврейскому вопросу...

П и н с к и й. Ну да, конечно! А как насчет вашей манеры – все сводить к мнению тети Моти?..

Б а з а р и н  (проникновенно). Когда я говорю о тете Моте, я имею в виду мнение большинства. Того самого большинства, к которому все мы склонны относиться с таким омерзительным высокомерием... Я подчеркиваю: я тоже грешен! Но я хотя бы пытаюсь хотя бы иногда встать на эту точку зрения и посмотреть на себя с горы...

П и н с к и й  (с нарочитым еврейским акцентом). Таки себе хорошенький пейзажик, наверное, открывается с этой вашей горы!

Б а з а р и н. Вы, Александр Рувимович, совершенно напрасно все время стараетесь меня вышутить. Остроты отпускать – самое простое дело. И самое пустое! Вы понять попытайтесь. Понять! Не до шуток сейчас, поверьте вы мне...

П и н с к и й. А это уж позвольте мне самому решать. По мне так с петлей на шее лучше уж шутки шутить, чем каяться... А если уж и каяться, то никак уж не перед вами и не перед загадочной вашей тетей Мотей!

Б а з а р и н  (бормочет). Гордыня, гордыня... Все мимо ушей...

К и р с а н о в  (вдруг). Да, гордыня. Это верно. Хватит. (Подходит к телефону, набирает номер.) Сенатор? Ох, слава богу, что ты не спишь... Это Слава говорит. Слушай, мы здесь попали в какую-то дурацкую переделку. Представь себе: моему Саньке вдруг приносят повестку... (Замолкает, слушает.) Нет... нет-нет... «Распутники города Питера»... (Слушает.) Понятно... Понятно... И что ты намерен делать? (Слушает.) Нет, Зоя не получила, а я получил... (Слушает.) Понятно... Ну, значит, все будет как будет. Прощай. (Вешает трубку.) Он уже упаковался. Он у нас отныне «политикан города Питера»!

 

Освещенное небо за окном гаснет. Город погружается в непроглядную тьму.

 

КОНЕЦ ПЕРВОГО ДЕЙСТВИЯ

Оглавление     [Следующая часть]

 


      Оставьте Ваши вопросы, комментарии и предложения.
      © "Русская фантастика", 1998-2007
      © Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий, текст, 1990
      © Дмитрий Ватолин, дизайн, 1998-2000
      © Алексей Андреев, графика, 2006
      Редактор: Владимир Борисов
      Верстка: Владимир Борисов
      Корректор: Владимир Дьяконов
      Страница создана в январе 1997. Статус официальной страницы получила летом 1999 года